Wednesday, November 06, 2013

In Winter (Ladinsky)

ЗИМОЙ
Всё в инее. Летит экспресс Средь пихт и лиственниц Сибири. Летит! Вечнозеленый лес, Как бы в охотничьем мундире, Глядится в зеркало зимы. Олень прекрасными глазами Глядит на горизонт, а мы, Как дети тешимся снежками. Влетает поезд в белый сад И лучших на земле румяных Сибирских молодых солдат Везет, как в северных романах. Они поют под стук колес И на гармонии играют. Под музыку о царстве роз Деревья в инее мечтают. Под музыку среди древес Летают белки, как по вантам, Сороки украшают лес Подобно черно-белым бантам. Лиса ушами шевелит. И тяжко думают медведи, - С лисой, что в баснях все хитрит, Они крыловские соседи. Садится птица на суку Вся в черно-белом опереньи, И с ветки горсточка снежку Вдруг падает. Как в сновиденьи! Вся эта русская зима, С морозом и оледененьем, Не безнадежность и не тьма, А крепкий сон пред пробужденьем.
1944 All is rimmed with frost. The Express flies Through the firs and larches of Siberia. It glides! The ever-green forest, As if in a hunting jacket, Is glancing at the mirror of winter. A deer, with marvelous eyes gazes at the horizon, and we, Like children, play with snow-balls. The train lands in a white garden And the best in the land, rosy-cheeked Young Siberian soldiers, it Carries, just as in a northern novel. They sing to the tap of the wheels And play with harmonies. Beneath this music, the frosty trees Dream of a kingdom of roses. Under the music, among the woods Swoop squirrels, as if along rigging, Magpies ornament the forest Like black and white bows. Fox wriggles its ears. And the Bears ponder deeply, With the cunning fox in the fable, (They are neighbors in Krylovsky). A bird perches on a branch And from the branch a handful of snow Suddenly drops. As in a dream! All of this Russian winter, With its freezing and glaciation, Is not despair and darkness, But a good night's sleep before awakening.

Tuesday, November 05, 2013

Blok (Ladinsky)

Так солнце стояло над Римом –
Холодный и розовый шар,
Так варварским стужам и зимам
Навстречу дыхания пар
Из мраморных уст отделялся.
Так римский корабль погибал.
Так с гибнущим миром прощался
Поэт, равнодушно зевал.
Мы женщину с розой туманно
Сравнили. Во время чумы
На жаркой пирушке стеклянно
Звенели бокалы зимы.
В березовых рощах – сиянье
И ангельская тишина,
Но билась над гробом в рыданьях
Наталья, земная жена.
Жил Блок среди нас. На морозе
Трещали костры на углах,
И стыли хрустальные слезы
На зимних прекрасных глазах.
Жил Блок среди нас. И вздыхая,
Валился в сугроб человек,
И падал, и падал из рая
На русские домики снег.

As the sun stood over Rome--
A cold and rosy sphere,
So to barbaric chills and winters
Steam has gone to meet breathing,
Separated from a marble mouth.
In this way a Roman ship perished.
So, to a perishing world the Poet
Said farewell, yawning indifferently.
We have hazily compared a woman
To a rose. During the plague

At a hot banquet, the glassy
Goblets clinked winter.

In the birch forests--radiance
And angelic silence,
But laboring over the coffin, sobbing,
Stood Natalia, his earthly wife.
Blok lived among us. Out in the chill,
Bonfires crackled on the corners,
And crystal tears slowly congealed
On winter's beautiful eyes.
Blok lived among us. And, sighing,
A man collapsed into a snow-drift
And fell, and fell from heaven
Onto the Russian huts, the sifting snow.




Ladinsky, Moscow Verses cont'd., next in order

12. КРЕСТОНОСНЫ

Мы облаком соленой пыли
Дышали на заре, впотьмах,
Пролетая морские мили
На вздыбленных кораблях;
И воспаленными глазами
Из-под ладони глядели вдаль:
Где же, наконец, за морями —
Грааль! Грааль!
И ветер — огромный ворох —
Шевелил прядь волос,
А на знаменах — лилейный шорох
И пригоршни роз.
От бедной земли за туманом
Воздушный мачтовый лес
Летит, летит по океанам
На голубые холмы небес.
И вот — посреди вселенной,
Клубящейся, как дым,
Встает розовостенный
Небесный Иерусалим.
О, слышать нельзя без волненья
В лазури среди облаков
Хлопанье крыльев и пенье
Городских петухов.
Как блудный сын, как нищий,
Мы смотрим на райский град,
На ангельские жилища,
На пальмы и виноград.
Но ради небес умирая
На охапке железных пик,
Мы думаем не о рае, —
О земле наш последний крик:
Только земля, земное,
Черная, дорогая мать,
Научила любить голубое
И за небесное умирать.

12. The Cross-Bearers

In a cloud of salty dust, we,
Breathing only at dawn and dusk,
Flew nautical miles
On the rearing vessels
And with bloodshot eyes
Gazed into the distance through our palms:
Where, finally, beyond the seas -
The Grail! The Grail!
And the wind-in a huge heap-
Ruffled the part in our hair,
And on the banners--a rustling of lilies
And handfuls of roses.
Out of the poor earth from
The airy masted forest
Flies, glides along the Oceans
Toward the blue hills of heaven.
But now - in the middle of the universe,
From a swirling mist
Rise the red walls of the
Heavenly Jerusalem .
Oh, you can not hear without emotion
In the cerulean among the clouds
The clapping of wings and the singing
Of the city's roosters.
Like the prodigal son, as a beggar ,
We gaze at the heavenly city,
On the angelic dwellings
The palm trees and the grapes.
But, dying for the sake of heaven
On an armful of iron spear,
We are not thinking about heaven--
Our last cry is for the land,
Only the land of earth,
Our black, dear mother,
Taught us to love the blue
And for the heavenly, to die.



Optino Pustyn, River Zhizdra
И ветер — огромный ворох — Шевелил прядь волос, А на знаменах — лилейный шорох И пригоршни роз. От бедной земли за туманом Воздушный мачтовый лес Летит, летит по океанам На голубые холмы небес. И вот — посреди вселенной, Клубящейся, как дым, Встает розовостенный Небесный Иерусалим. О, слышать нельзя без волненья В лазури среди облаков Хлопанье крыльев и пенье Городских петухов. Как блудный сын, как нищий, Мы смотрим на райский град, На ангельские жилища, На пальмы и виноград.Но ради небес умирая На охапке железных пик, Мы думаем не о рае, — О земле наш последний крик: Только земля, земное, Черная, дорогая мать, Научила любить голубое И за небесное умирать.
И ветер — огромный ворох — Шевелил прядь волос, А на знаменах — лилейный шорох И пригоршни роз. От бедной земли за туманом Воздушный мачтовый лес Летит, летит по океанам На голубые холмы небес. И вот — посреди вселенной, Клубящейся, как дым, Встает розовостенный Небесный Иерусалим. О, слышать нельзя без волненья В лазури среди облаков Хлопанье крыльев и пенье Городских петухов. Как блудный сын, как нищий, Мы смотрим на райский град, На ангельские жилища, На пальмы и виноград.Но ради небес умирая На охапке железных пик, Мы думаем не о рае, — О земле наш последний крик: Только земля, земное, Черная, дорогая мать, Научила любить голубое И за небесное умирать.

Ты хочешь, чтобы я был, как ель, зеленый,
Всегда зеленый - и зимой, и осенью.
Ты хочешь, чтобы я был гибкий как ива,
Чтобы я мог не разгибаясь гнуться.
Но я другое дерево.
You'd like for me to be, as the pine, green,
Always green -- both in winter and Autumn.
You wish that I were flexible like willow,
So that I might bend un-bending.
But I am a different tree.

Если рубанком содрать со ствола кожу,
Распилить его, высушить, а потом покрасить,
То может подняться мачта океанского корабля,
Могут родиться красная скрипка, копье, рыжая или белая палуба.
А я не хочу чтобы с меня сдирали кожу.
Я не хочу чтобы меня красили, сушили, белили.
Нет, я этого не хочу.
Не потому что я лучше других деревьев.
Нет, я этого не говорю.
Просто, я другое дерево.
If you tear a plane from the trunk of the skin,
Saw it, dry it , and then paint it,
It might climb the mast of an ocean liner ,
It could be born as a burgundy violin, a spear, a crimson or white deck .
And I do not want to be flayed .
I do not want to be painted, dried, or bleached .
No, I do not want to.
Not because I'm better than the other trees.
No, I'm not saying that.
Simply, I am a different tree.

Говорят, если деревья долго лежат в земле,
То они превращаются в уголь, в каменный уголь,
Они долго горят не сгорая, и это дает тепло.
А я хочу тянуться в небо.
Не потому что я лучше других деревьев, нет.
А просто, я другое дерево.
Я такое дерево.


They say if trees lie long in the earth,That they turn into carbon, into coal ore,
They burn for a long time without combustion, and give  off warmth.
But I would like to reach for the sky.
Not because I'm better than the other trees, no.
But simply, I am another tree.
I am this sort of tree.



 (Борис Пастернак)

--Boris Pasternak
Нане Цоха - Alyona Byzylova

Ladinsky, Continued

11. ЛЮБИМИЦА
Не оглядываясь на подруг,
 Панику в рядах пернатых сея,
 Ты взлетаешь, вырвавшись из рук.
 Ты ли это, милая Психея?
Ты взлетаешь, горячо дыша.
Разве нам лугов зеленых мало?
 Помнишь ли, как в полдень, не спеша,
 Ты пшеничные поля пахала?
 Ну куда тебе такой летать,
 Ну куда такой нерасторопной
 И привыкшей почивать —
 Да по рытвинам четырехстопным?
 Но по берегу житейских вод,
 На речной песок роняя пену,
 Увеличивая мерный ход,
 Вылетаешь на арену.
 Закусив до боли удила,
 На ветру огромных расстояний,
 Разгораясь до бела
 В грохоте рукоплесканий,
 Первою приходишь ты к столбу,
 Падаешь, храпишь, бока вздымая,
 Загнанная лошадь молодая
 С белою отметиной на лбу.

Beloved

Not glancing at your girl-friends,
Sowing panic in a row of feathered-ones,
You fly off, tearing yourself from my hands.
Is it you, my dear Psyche?
You fly off, breathing heavily.
Were the green meadows too little?
Remember how, at mid-day, unhurried,
You plowed the fields of wheat?
Well, where is it you fly to this way?
To where should such a sluggish one
Accustomed to tarrying--
Rush through the four-foot ruts?
But on the shore of life's waters,
Dripping foam on the river-sand,
Increasing the measure of your gait,
You take off into the arena.
Biting the bit till it bleeds,
Flaring unto white
On the wind a great distance,
Amid a thunder of applause,
You arrive first at the post,
Stumbling, snorting, sides steaming,
A down-trodden young filly
with a white mark on her forehead.

Rada, Queen of the Gypsies

Monday, November 04, 2013

3. «А утром пушки будят странный город…»
А утром пушки будят странный город,
Весь розовый, в дыму и в серебре,
И вспоминают Индию соборы,
Грустят о нежной бронзовой сестре.
Там пальмовая роща снегу просит,
Морозов ледяных и теплых шуб,
Все снятся ей крещенские заносы,
Медвежий храп и дым московских труб.
Озябла стража в инее мохнатом,
Скрипят полозья, и бежит народ,
На башенных кремлевских циферблатах
Страна векам тяжелый счет ведет.
И за прилавком, щелкая на счетах,
Поверх очков блюдет свои права,
Считает миллионами пехоту
Завистливая мудрая Москва.
И я пою на путеводной лире,
Дорожные перебирая сны,
Что больше нет нигде в подлунном мире
Такой прекрасной и большой страны.



In the morning, cannons wake the quaint city,
All rosy, in smoke and in silver,
The cathedrals are remembering India,
Sad about their delicate bronze sister.
There a palm grove begs for snow,
For icy frosts and toasty fur-coats,
In her dreams are Epiphany drifts,
Bear-snores and the smoke of Moscow pipes.
The guard shivers in a furry rim of frost,
Rails screech, and people are running;
On the dials of the Kremlin towers
A land brings its heavy inventory to the ages.
And behind a counter, clicking on the beads,
Overlooking its rights above its spectacles,
Counting millions of infantry
Begrudging, wise Moscow.
And I sing on a traveling lyre,
Rambling along dream-roads,
That nowhere else in the sublunary world
Is there such a great and beautiful country.
2. «Ну вот — приехали, и кони — в мыле…»

Ну вот — приехали, и кони — в мыле,
 Земля качается, как колыбель,
Я говорил, волнуясь, о светиле,
Что каждый день встает из их земель.
Смеялись добродушно московиты: —
Зима у нас, ослепли от лучин… —
Но видел, что гордились домовитым
Кремлем и ростом сказочным мужчин.
А солнце! — розовое спозаранок —
Рукой достать! Какая красота!
Вот почему в глазах московитянок
Волнует голубая теплота.
Как полюбил я русские рубашки, |
За чаем разговоры про народ.
Под окнами трещит мороз, а чашки
Дымят, и голос мне грудной поет,
И колокольни, хором надрывая
Всю нежность бархатных колоколов, —
 Как жалоба прекрасная грудная
На пышные сугробы зимних снов.

2. Well, now we’re here, the horses are foaming,
the earth wobbles like a cradle,
I said, puzzled by the luminosity
That rises every day from their land.
The Muscovites chuckled good-naturedly--
It’s winter here, we’re blinded by rays--
Then I saw how proudly hung the domes of the
Kremlin, and the height of fabulous men.
And the sun! --A rose in earliest morn--
Near enough to touch! What beauty!
This is why in the eyes of the Moscow dames
Burns a wave of blue heat.
How I fell in love with Russian tunics,
Over tea, and talking about the people.
Under the windows, frost crackles, and cups
are steaming, and a voice in my chest is singing,
And the bell-tower, interrupted by a choir
With all the tenderness of velvet bells,
Like a marvelous yearning of the heart
Onto the lush snow-drifts of wintry dreams.
7-9 VERSES REGARDING MOSCOVY
For T.A. Drizhenko-Turskaya
“Winter.  A frosty blush on the cheeks.”

Winter.  A frosty blush on the cheeks.
The snoring of a bear in the snow.
A wolf howls.
As a traveler and a stranger,
I keep track by inscribing a journal
with landscapes and tavern conversations.
A hinged door sings, clumps of steam escape,
On the windows icy patterns appear,
and the samovar begins singing.
And people – giants, bearded,
Folk familiar with black magic
Will enter , seat themselves, with shovel beards,
And a cup of vodka will float between their hands.
A traveling priest murmurs on faith; the oak table
Buzzes, his shaggy silhouette in the fire,
From a manuscript of the Book of Hours
Flow his barbarous Latin words,
But clapping their hands on muskets,
Robbers glance around like a dark forest,
And with the crow of the rooster, before the dawn,
They leave under a canopy to saddle the horses…
Why then, with a quiet, quiet ocean,
A spirit of thievery has been called here,
By the hospitable steam and mist
From the frost in the warm smoking pantries?
Faster, faster – let’s go further!
With a wintry chill
Wind deflates a dream.
The snow falls.
From an awkward epic  blizzard
A vast country flies toward me.

7–9. СТИХИ О МОСКОВИИ
Т.А. Дриженко-Турской
1. «Зима. Морозный на щеках румянец…»
Зима. Морозный на щеках румянец.
Медвежий храп в сугробах.
Волчий вой.
Как путешественник и чужестранец,
В дневник записываю путевой
С пейзанами в харчевнях разговоры.
 Поет на петлях дверь, клубится пар,
На окнах леденистые узоры,
И песенку заводит самовар.
А люди — великаны, бородатый
Знакомый с чернокнижием народ;
Войдут — садятся, бороды лопатой,
И чашка водки по рукам плывет.
Проезжий поп — о вере: стол дубовый
Гудит, в огне лохматом голова,
Текут из рукописных часословов
Латынью варварской его слова,
Но, хлопая ладонью по мушкетам,
Разбойники глядят, как темный лес,
И с петушиным пеньем, пред рассветом,
Седлать коней уходят под навес…
Зачем же тихим, тихим океаном
Душа разбойничья здесь назвалась,
Гостеприимным паром и туманом
С мороза в теплых горницах дымясь?
 Скорей, скорей — все дальше!
Зимней стужей
Мечту вздувает ветер.
Снег валит.
 Из снеговой стихии неуклюжей
Огромная страна ко мне летит.

6. ЩЕЛКУНЧИК

Щелкунчику за святочным рассказом —
Орехи золотые разбивать,
Фарфоровым же куклам синеглазым —
О платье замечательном мечтать.
Но в грохоте балетных представлений
Щелкунчик собирается в поход —
 Судьба решится на полях сражений,
Где деревянная лошадка ржет.
Палят горохом пушки непрестанно,
Игрушечная кровь течет рекой,
И падает солдатик оловянный,
До гроба верный страсти роковой.
Так в голубых и призрачных пределах
Душа витает Ваша. До конца
Стоим и гибнем мы в мундирах белых,
И мышь грызет свинцовые сердца. О, море слез! —
Блаженной крупной солью Утешен подвиг,
Терпсихоры труд: Прихрамывая, мышь бежит в подполье,
А балерине розы подают.

Nutcracker

It is Nutcracker’s role during the holiday story

To be cracking golden nuts for the
Blue-eyed porcelain dolls--
To dream of distinguished dress.
But during the din of the ballet performance
The Nutcracker gathers himself to march--
Fate will be decided on the battlefield,
Where the wooden horse neighs.
The cannons fire incessantly,
A river of toy blood is  flowing,
And  the tin soldier falls,
till the grave true to his fatal passion.
Thus within these blue and ghostly limits
Your soul leaps. To the last
We stand and die in the white uniforms,
A mouse gnawing the lead heart. O, sea of tears!
Blessed by the coarse salt of this comforting podvig,
The work of Terpsichore: limping, the mouse runs into hiding,
And the ballerina is given roses.
5. АДМИРАЛ

Скрипят корабли в туманах,
Вздымаются, как на весах,
И ветер, как в нотных станах,
— В мачтовых новых лесах.
А на палубах зыбких матросы
Богохульствуют до хрипоты,
Бездельники и отбросы,
Картежники и плуты.
Вот изволь эти грешные души
Атлантикой к Богу вести,
Обещать им пальмы и суши
И не перевешать в пути!
И ты помнишь — цингу в океанах,
Б унты на борту и свинец,
И гулкие, как барабаны,
Пустые бочонки. Конец.
Но на гребень прекрасного вала
Увлекает людей за собой
Бессонница адмирала
Над картою голубой И в пути
 в переходах бурливых,
Укрощая кипенье валов,
Неразумных ведет, нерадивых
Средь опасных страстей и грехов.
О, высокое званье поэта,
Твой удел — голубая страна,
И в бессонную ночь до рассвета
Одиночество и тишина,
Пока пересохшие глотки
Не захрипят с корабля
О небесной находке —
Земля! Земля!

Admiral

Ships creaking in the fog,
Are surging as a balance,
And the wind, as in a musical staff --
Is in masts of new forests.
And on deck the hurrying sailors
Blaspheme themselves to hoarseness,
Lazy-bums and off-scourings,
Gamblers and rogues.
It is right to lead these sinful souls
On the Atlantic straight to God,
To promise them palms and dry land
And not to hang them on the way!
And do you remember – scurvy on the ocean,
The boots on the board and lead,
And echoing like drums, The empty kegs.
The end. But the crest of a marvelous tree
Fascinated folks for a while
The insomnia of the Admiral
Above the blue map and on the route
in turbulent transitions, harnessing the boiling shafts,
Is unreasonable, negligent
Amid dangerous passions and sins.
O, the high calling of the poet,
Your destiny – a blue country
 And a sleepless night before the dawn
Solitude and silence
Until the parched throats
wheeze from the ship
A celestial discovery --
Land! Land!






4. ГАДАНЬЕ

 Колода карт гадальных —
Как веер на столе,
 Все о дорогах дальних,
О черном короле.
Но к черной розе прямо
Свинцовый шмель летит,
И пиковая дама Сопернице грозит.
Вы в тех краях беспечных,
Где круглый год одна
 Царит в эфирах вечных
Бессмертная весна,
А мы — в пределах плача,
И пальма зимних стран
От пальчиков горячих,
От вздохов и румян
Склоняется и тает
В смятении, в тепле
И снова расцветает
На комнатном стекле.
А за окном мороза
Хрустальный слышен звон,
К морозу рифма — роза
 С державинских времен.

4. Divination

There is a deck of Tarot cards
Spread as a fan on the table,
All speak of far-off roads,
Regarding the black king
But straight at the black rose
A lead bumblebee is flying
And the Queen of Spades threatens a Rival.
You are both in one of those care-free realms,
Where all year round one
Reigns in ethers eternal
The immortal spring,
But we, within the borders of weeping,
And the palm of wintry countries
From heated fingers,
From sighs and blushes
Bows down and  melts
In the confusion, in the heat
it blooms once again
on the room’s glass,
and behind the window Frost’s
Crystal chime is heard
To the rhythm of frost--a rose
From Imperial times.



3. ДЕТСТВО

Склоняясь надо мною, мать, бывало,
 Рассказывала сказку про лису,
Как хитрая лиса гусей таскала,
О том, как жил большой медведь в лесу.
Я помню много слез и вздохов странных,
И ночи материнские без сна.
Солдатиков румяных оловянных
Мне покупала в городе она,
И по скрипучим голубым сугробам
Меня возила в пекле меховом
Угрюмым мальчиком и большелобым
К веселым детям в гости в шумный дом.
Но скучно было мне средь оживленья,
Средь белокурых девочек чужих
Смотреть на кукольные представленья,
Пить чай из детских чашек золотых,
И, спрятавшись в углу за сундуками,
Я слушал в дальней комнате глухой,
Как небо в страшной нежности громами
Впервые трепетало надо мной,
Когда рояль прекрасный раскрывали,
И черным лакированным крылом,
Огромной ласточкою в белой зале
Он бился на паркете восковом.

3.  Childhood

Leaning over me, mother used to
Tell me the fairy tale of a fox,
How the sly fox dragged the geese off,
About the great bear living in the forest.
I remember many tears and strange sighs,
And nights my mother would not sleep.
The brightly polished tin soldiers
She bought for me in the city,
And in the creaking blue snow-drifts
she pulled me in a fur oven
A sullen boy with a large forehead
Brought to lively children on a visit to a noisy home.
But it was boring to me amid the bustle,
Amid the strange blonde girls
To watch the puppet shows,
Drink tea from  tiny golden cups,
And, hidden in the corner behind the chest,
I listened, deaf to the commotion of the far-away room,
As heaven with the terrible tenderness of thunder
First fluttered over me,
When a large grand piano opened,
With one black lacquered wing flapping,
A great swallow in a white hall
Beating on the waxed parquet.

Antonin Ladinsky, Collected Poems II

2. МУЗА
Обманщица, встречаемся мы редко —
Ты все витаешь где-то в облаках,
Поговорим же о земных делах:
Мне нужен глаз внимательный и меткий,
И трудно плыть, огромный груз приняв —
 Ладья скрипит. Уж где нам за Пегасом,
А ты торопишь, тянешь за рукав
И отлетаешь незабвенным часом.
Ну хорошо, а помнишь — нежных рук Загар?
Как по Каиру мы блуждали?
На дворике музейном ворковали
Две пары горлинок, твоих подруг,
А ты шептала, разума не слыша: —
Хочу зимы… Хочу, чтобы снежок… —
Любимице я отказать не мог —
Теперь ты зябнешь под мансардной крышей.
Но под дырявым голубым плащом
Не жалуется муза на невзгоды —
Так рядовым солдатом переходы
Ты с мушкетерским делала полком.
Да и теперь: ты бредишь о войне
И с третьими ложишься петухами,
А время бы заняться нам стихами
О розах, о любви и о луне.

Muse

Deceiver,  we rarely encounter another,
You’re flitting somewhere in the clouds,
Let’s speak of worldly affairs:
I need a careful and accurate eye,
and it is difficult to keep afloat, having taken on a huge load -
The ship creaks. We are beyond Pegasus by now,
But you hurry me, tug my sleeve
and let fly by unforgettable hours.
Well, good, do you remember – the gentle touch of the sun
As we blundered around Cairo?
In the museum courtyard cooed
Two pairs of doves, your friends,
And you whispered, not listening to yourself,
I wish for winter….I want snow…-
My darling I could not refuse - 
Now you shiver under the gabled roof.
But under the blue cloak full of holes
Do complain, Muse about adversity -
From an ordinary soldier’s march
You have created a regiment of musketeers.
And now: you rave about war
And at the third hour you lie down with the roosters
At the time we should be busy with verses
regarding roses, love and the moon.



Antonin Ladinsky, Collected Poems I

ЧЕРНОЕ И ГОЛУБОЕ (1930)
I 1.
«Нам скучно на земле, как в колыбели…»
 Нам скучно на земле, как в колыбели.
 Мечтая о небесных поездах,
 На полустанке этом мы сидели,
 Как пассажиры на узлах.
 Но вот — прекрасный голос Пасифика,
 И, крыльями захлопав над собой,
 Летим и мы в эфир с протяжным криком,
 Висим меж небом и землей.
 С шипеньем облачных паров все выше
 Карабкаемся мы в ночную высь,
 А голова кругом идет на крыше —
 Не знаешь, где же вверх, где низ?
 Все кружится, и мы не знаем сами —
 Привыкнуть надо к высоте жилья —
 Не черные ли небеса над нами,
 Не голубая ли земля?

We were bored here on earth as in a cradle
Dreaming of celestial trains
We sat there at the way-stations
Like passengers in knots.
But behold, the beautiful voice of the Pacific,
And, clapping our wings above us,
We fly into air with a drawn-out cry,
We hang between heaven and earth.
With the hissing cloud of vapors, ever higher
We clamber into the heights of night.
And my head is spinning on the roof --
Do you know, where is above, where below?
Everything spins, we ourselves do not know,
We need to become  accustomed to the height of our homes--
We wonder whether the black is the sky above us,
Or whether the earth is blue?

when trees as gilded as bees

Above the 61st parallel, the colors of Autumn mark our parting with the bees, and the last days of real warmth. I had begun to transl...

popular on this site